Олег Киреев

ИННОВАЦИОННАЯ ЭКОНОМИКА

глава из "Поваренной книги медиаактивиста" (Екатеринбург, 2006)

Информационное общество - это общество, в котором главной ценностью является информация. Для биржевых брокеров, банкиров, инвесторов ключевыми факторами в работе являются осведомленность и скорость принятия решений. Понимают они это или нет, но и здесь точные данные, достоверные сведения, - составляют главную валюту системы, которая позволяет ей функционировать. Коль скоро биржи - это финансовые рынки, посредством которых в течение считанных секунд миллиардные суммы долларов перекочевывают из одного в другой край планеты, то что еще может мотивировать дельцов сильнее, чем поиск новой, относящейся к делу информации?

Темпы роста и развития информационной экономики таковы, что они требуют использования всех мощностей средств информации и коммуникации, поскольку именно благодаря им современный капитализм приобрел свою современную "нематериальную" форму. Один из признанных лидеров антиглобалистского движения Сьюзан Джордж также говорит по этому поводу: "Капитализм похож на велосипед, который должен постоянно ехать вперед или упасть, а фирмы конкурируют, чтобы выяснить, кому удастся быстрее надавить на педаль перед тем, как врезаться в стену". Что же это такое за информационная экономика, которая так настойчиво диктует государствам, что им делать?

Информационное общество характеризуется тем, что решающую роль в его образовании сыграли, и играют, новые технологии. А для развития технологий требуется специфическая, скажем так, установка, общая для изобретателей, предпринимателей и потребителей: это установка на инновации. Компания проиграет рыночную гонку, если не будет вовремя вводить инновации в производственной процесс, оптимизировать коммуникацию и менеджмент, перехватывать изобретения у конкурентов, если мобильные телефоны новых марок не будут включать в себя SMS-технологии, новые наборы мелодий, опции Wi-Fi и GPS, сервисы VAS, чтение с голоса и тому подобное. В первую очередь, это и является причиной того, почему, несмотря на свои очевидные тоталитарные и запретительные тенденции, современные государства не запрещают и не ограничивают интернет. Наоборот, динамика инноваций становится основным образующим фактором новой экономики. Входит в употребление термин "инновационная экономика". Это есть тот "велосипед", о котором говорит Сьюзан Джордж.

В свою очередь, инновационная экономика развилась благодаря специальному виду инвестиций, сопутствовавших новейшему технологическому прогрессу. Будучи инвестициями в ненадёжный, рискованный сектор промышленности, они получили название высокорисковых, или венчурных (от "venture" - риск) инвестиций. В отличие от обычных инвестиций, традиционных для индустриального производства и приносящих прибыль в размере 2-3% процентов в год, венчурные способны приносить невероятно высокие прибыли от 20-30% до 200%. Естественно, возрастает и возможность потерь. Именно такие инвестиции положили начало коммерческому буму высоких технологий, сопровождали его развитие, приводили к массовым банкротствам и новому возрождению. Венчурные инвестиции лежат теперь в основе развития каждого нового поколения высокотехнологичного производства, включая био- и нанотехнологии.

Герман Хаузер, австрийско-британский предприниматель, один из пионеров-менеджеров венчурного инвестирования, называет пять условий успешного развития венчурного капитала. Это: наличие в стране высококвалифицированного образования для менеджеров и изобретателей; предпринимательский дух; наличие венчурного капитала; наличие правительства, создающего благоприятные условия как для образования, так и для венчурного инвестирования; готовность крупных компаний сотрудничать с малыми, развивать сектор, например, в рамках т.н. "корпоративного венчуринга". Ключевая роль в этих процессах отводится, как видно, правительству, тому, какие условия оно создает в стране для инновационного бизнеса - посредством налогообложения, развития образования и т.д. Инновации развиваются наилучшим образом в условиях, когда образовательные учреждения, офисы компаний-производителей, исследовательские лаборатории - все вместе сосредоточено на небольшом участке пространства. Такие "высокотехнологичные зоны" называются "кластерами", а в России с 2004 года они получили также название "технопарки".

Именно эта ситуация создает условия, в которых благополучие страны, будь она капиталистической или социалистической, страной "первого мира" или "третьего мира", зависит от развитости в ней инновационной экономики. В мире уже общепринятым является термин "цифровое неравенство" ("digital divide"; другой вариант перевода - "цифровой барьер"), обозначающий неравенство между людьми, группами, нациями, по признаку подключённости к интернету. Например, в Финляндии доступ к интернету имеет более 50% населения, а в Индии - 0,05%. Согласно общепринятым воззрениям на информационное общество, его специфика такова, что свободный обмен информацией способствует преодолению нищеты и неравенства, но те, кто отключен от такого обмена, практически теряют свои шансы. В одних странах "пять условий" Германа Хаузера работают и соблюдаются - так, например, засчет льготного налогообложения Великобритания начинает в последнее время оспаривать пальму первенства, принадлежавшую ранее калифорнийскому кластеру Силиконовой долине. В других странах существуют образовательные центры и исследовательские ресурсы, но нет экономического благоприятствования инновационной экономике со стороны правительства - это пример России. Где-то интернет существует, отдельные представители населения имеют возможность пользоваться интернет-кафе или даже протянуть оптоволоконный кабель к дому, но работа посредством интернета совершенно не рассматривается на уровне экономических планов правительства и никак не видоизменяет способ бытования национальной экономики, целиком ориентированной, скажем, на экспорт сырья - как, например, Зимбабве. А где-то доступ в интернет вообще запрещен под страхом уголовного преследования - как в Бирме.

Возникновение информационной парадигмы положило начало разговорам о "новой экономике". Основным пафосом "новой экономики" было то, что с наступлением новых условий труда исчезает необходимость в тяжелой физической работе, основные производственные процессы, присущие индустриальному обществу, теперь могут быть автоматизированы, а основная ценность - и ключевая технология - с этого момента заключается в производстве знания. Естественно, для некоторых идеалистов это послужило поводом надеяться, что новая экономика создаст условия для преодоления отчуждения и эгалитаризма, свободы информации и знания для всех - поскольку казалось, что теперь основные производственные процессы могут быть автоматизированы, а людские ресурсы освобождены от отупляющей работы на предприятиях индустриального типа. Та самая наивная, а кое-где (как было описано в предыдущей главе) хитроумно инспирированная иллюзия века НТР, что новая технология может изменить общество сама, без изменения его устройства! Но, как пишут артисты-активисты из Critical Art Ensemble, "классовая структура общества воспроизводится любой технологией". Одно из первых упоминаний термина "новая экономика" мы обнаруживаем в выступлении Рональда Рейгана в Московском Государственном университете в 1988 году: "в наступающем мире изменятся условия производства, и новому поколению не придется тяжело трудиться, подчиняясь экономической необходимости, поскольку экономика переходит к производству не товара, а знания". Глашатаем "новой экономики" стал американский журнал Wired, защищавший, вкратце, ту идею, что с изменением условий труда в мире рынок стал, наконец, нашим "естественным окружением", информационные технологии поставили все идеалы свободного рынка на свои места, и таким образом обладатели знания теперь будут богатыми, как обладатели информационных ноу-хау. Стоит ли говорить, что эта идеология, как классический пример корпоративного самообмана, встретила решительный отпор со стороны более критически мыслящих европейских аналитиков, в частности, со стороны круга "цифрового Амстердама". Носители "калифорнийской идеологии" получили ироническое прозвище "the Wired generation". Это была очередная рыночная утопия, наивно полагавшая, будто одно только развитие технологий способно внести изменения в жизнь человечества, без капитального переустройства общественных отношений.

Со стороны европейских теоретиков "новая экономика" была отрефлексирована в трудах итальянского философа Тони Негри, обозначившего ее как "пост-фордистскую экономику" (поскольку "фордизм" обозначает высшее выражение индустриальной экономики) и экономику "нематериального производства".

Она набирала темпы. Персональные компьютеры поступают в серийное производство уже с 1975 года. По мере разработки пользовательских приложений и появления сетей их притягательность распространяется за пределы университетов, научных центров и коммерческих учреждений. К концу 1980-х созданы электронная почта, онлайн-конференции, а в 1990-м британский программист Тимоти Бернарс-Ли создает приложение World Wide Web - программное обеспечение, позволяющее считывание информации и интерактивный обмен данными между подключенными друг к другу компьютерами. Середину 1990-х можно считать эпохой телекоммуникационной лихорадки, охватившей мир. Опережающими темпами создаются и проектируются новые компьютеры, по миру распространяются мобильные телефоны, огромное значение приобретает применение компьютеров в промышленности и управлении, внедрение в производство, а вскоре - и перевод различных управленческих и производственных процессов на электронные рельсы. Стоит ли долго объяснять, как важно было появление мобильников для бизнесменов, ранее вынужденных дежурить в ожидании важного звонка в офисах, появление электронных конференций для децентрализованных предприятий, электронной оплаты - для банков и интернет-торговли, а электронной почты - например, для издательского дела? Венчурные инвестиции приносят миллионные прибыли; множество молодых предпринимателей осваивают образ жизни, который характеризуется "тремя С: шампанское, икра и Кадиллак (champagne, caviar and Cadillac)" - нечто радикально противоположное классическому для западной культуры типу капиталиста как носителя "протестантской этики". Все это получает название, в русском варианте, "бума доткомов", а в словаре саркастической слогономики амстердамских медиа-активистов - "dotcommania" (от доменных имен большинства электронных коммерческих компаний - .com).

Следствием развития высоких технологий стало образование финансовых рынков - электронных бирж, которые характеризуются чрезвычайно быстрым реагированием на конъюнктуру рынка, поскольку их деятельность обеспечена не золотом или твердой валютой, а строится исключительно на интуициях брокеров по поводу того, какие акции в данный момент более или менее выгодны для вложения, - то есть, на человеческих страхах, иллюзиях и надеждах. Невероятная чувствительность финансовых рынков породила увеличение рисков современной экономики, представление о том, что "бабочка, машущая крыльями над Китаем, может вызвать бурю в Нью-Йорке" - что и было доказано, в частности, на примере азиатского финансового кризиса лета 1998 года. Но собственно "новая экономика" в тот момент все еще казалась осуществившейся утопией, электронным Эльдорадо.

В марте 2000 года в амстердамском медиа-центре De Balie проходит конференция "Tulipomania. A critique of the new economy". Выступающие говорят о завышенных рыночных ожиданиях игроков онлайнового рынка, о том, что реальная отдача от инвестиций едва ли в действительности может соответствовать надеждам большинства игроков, что иллюзии подогреваются рыночной эйфорией. В эти дни на крупнейшей электронной бирже NASDAQ биржевые котировки предприятий, специализирующихся на электронной коммерции, обрушиваются. Начинаются массовые банкротства в области электронной коммерции. Выпуская через несколько недель каталог "Тулипомании", активисты De Balie включают в него "электронное кладбище" коммерческих компаний, потерпевших крах в это короткое время. Один из участников конференции, Томас Сковилл, пишет текст под названием "Howl.com" (отсылка к классической поэме битников "Howl" Аллена Гинсберга): "Я видел лучшие умы моей профессии, сокрушенные венчурным капиталом, сожженные, параноидальные, влачащиеся по улицам Капуччино в Пало-Альто? за дозой фондовых котировок..."

Франко Берарди Бифо, итальянский философ и один из первых в итальянской истории медиа-активистов, основавший в 1976 году в Болонье пиратское "Radio Alice", а также многолетний сотрудник французского психиатра Феликса Гваттари, выдвинул понятие "когнитариат". У него есть два значения. Одно, наиболее очевидное - это "нематериальные работники", "работники знания" как современный пролетариат. Можно считать его ответом критической и осторожной Европы на рыночные иллюзии "поколения Wired". Другое - менее очевидное, его следует понимать по аналогии с болезнями типа "гепатит": это "совершенно материальный (физический, психологический, неврологический) род болезней, испытываемых людьми, включенными в сетевую экономику. Современный капитализм привел к кризису перепроизводства, но это перепроизводство товаров, потребляющих внимание. Поскольку сетевое пространство бесконечно, конечным является сетевое время - оно имеет предел. Оно не может загружаться до бесконечности, в противном случае оно терпит крушение. И оно терпит крушение - в наших нервных системах. По коллективной нервной системе, по социальному мозгу распространяется эпидемия паники, за ней следует эпидемия депрессии". Вероятно, продолжая шизоаналитическое учение, развитое его другом Феликсом Гваттари в сотрудничестве с Жилем Делезом, Бифо анализирует психику и сексуальность человека информационного общества, или, по крайней мере, такого драматического времени, как "эпоха доткомов":

Работники виртуального мира имеют все меньше и меньше времени для внимания, они вовлечены в выполнение растущего числа интеллектуальных заданий, и у них не остается времени, чтобы посвятить своей собственной жизни, любви, нежности и чувствам. Они глотают Виагру, потому что у них нет времени на сексуальные прелюдии. Атомизация и распределение по специальностям произвели своего рода оккупацию жизни. Ее эффектом стала психопатологизация общественных отношений. Симптомы весьма очевидны: миллионы упаковок "Прозака", распродаваемые каждый месяц, эпидемии нарушений, вызванных неспособностью сконцентрировать внимание среди молодых, распространение таких наркотиков, как "Риталин", среди детей в школе, и растущая эпидемия паники...

Как это перекликается с печальными описаниями психопатии людей западного мира, которые мы находим, например, в книгах модных ныне писателей Федерика Бегбедера и Мишеля Уэльбека! Идеи Бифо также объясняют широкое распространение эпидемий паник среди интеллектуалов 90-х, например, таких респектабельных, как Артур и Мари-Луиз Крокеры, Поль Вирилио, которые часто распространяли по инфо-пространству разного рода панические сигналы: "энциклопедия паники" (Артур и Мари-Луиз Крокеры), "Наше будущее - информационные Чернобыли" (Вирилио).

В "Галактике Интернет" Мануэль Кастельс осторожно оценивает последствия и уроки "кризиса доткомов", говоря о том, что, конечно, не всех можно было удержать от заведомо авантюрного вложения денег, но наиболее проницательные аналитики четко видели опасности электронной "пирамиды". Также, что наиболее отчаянные инвесторы, конечно, потеряли деньги, но более крупные компании, располагавшие резервным капиталом, не слишком сильно пострадали и даже смогли (как, например, Nokia) вскоре возобновить свой рост. Действительно, по прошествии нескольких лет после событий - ясно, что денег в области "новой экономики" стало меньше, что нескоро еще кто-то соберется делать в нее такие же, как в конце 90-х, инвестиции, однако рост рынка и развитие технологий продолжается, и это позволяет увидеть их новый, "структурный" уровень. Для нас же, тактических медиа-активистов, эта ситуация полезна тем, что мы можем извлечь из нее уроки того, как работать и действовать в условиях информационной экономики.

Революция не может быть "отключенной". Электронные девайсы и элементарная компьютерная грамотность за последние годы открыли путь для множества гражданских акций молодежи, которая казалось совершенно отрешенной от политики - флэшмоб, страницы Живого Журнала (активно использовавшиеся, например, для организации акций во время украинской "оранжевой революции" 2004 года). Нужно еще больше овладевать технологиями. Между тем, на российской сцене традиционные левые часто ничего не знают о проблемах технологии. Большинство из них не в силах объяснить разницу между Microsoft и Linux, а один из координаторов крупнейшей по российским масштабам анархической организации-сети "Автономное действие" Петр Рябов известен тем, что демонстративно, в качестве протеста против капиталистической цивилизации, отказывается заменить компьютером печатную машинку. Эти активисты продолжают говорить о "государственном аппарате насилия" или о "классовой борьбе", но они не хотят изучать актуальное состояние дел, не знают современной реальности. Они не понимают, что прогресс технологий, а не партийная система или выборы, задают ритм сегодняшней истории.

Между тем, если вдуматься в понятие и изначальные задачи левого движения, становится ясно, что левые - это те, кто открывает для общества новые возможности, показывает пути альтернативного развития. Есть формула: "Любая технология могла бы быть иной". Она не является нейтральным, функциональным орудием. Любая технология подразумевает определенный "интерфейс пользователя", за любой технологией стоит определенное представление о человеке. Ведущий интерфейс в современной технологический гонке - это интерфейс пользователя-консьюмера, потребителя, но есть также и интересы спецслужб-разведок, внедряемые в технологические разработки. В них не предусмотрены возможности использования их на благо лучшего общества, но это и есть то, что мы можем в них внести. Система, гоняющаяся за прибылью, часто оставляет нам большие маргинальные зоны свободы, и они могут быть использованы для наших разработок и экспериментов.

Ситуация с "цифровым неравенством" также заставляет нас задуматься о роли информационной экономики в революции. Общеизвестны споры большевиков о том, уместна ли революция в промышленно неразвитой стране, где пролетариат еще не выработал свое классовое сознание, а экономика еще не полностью прошла формацию, предшествующую социализму, - споры, не утихавшие и после 1917 года. Как известно, Ленин предложил по этому вопросу диалектическое решение, сказав, что революция в любом случае нужна, а пролетариат "дозревает" в ходе революции. В нашем случае решающие технологические изменения в средствах производства уже произошли, "когнитариат" уже стал обладателем своего оружия, но его классовое сознание все еще затуманено, и его обширная часть, будучи подкупленной, находится на службе у мировой элиты - так же, как в истории рабочего движения были подкуплены привилегированные трейд-юнионы. Без сознания, адекватного условиям Информационного общества, и без соответствующего технологического базиса революции никогда не будет. Телекоммуникации - это нервы современного общества, серверы и эфир - это "почта, телеграф, телефон" сегодня. Например, уже в 1960-х годах американская корпорация ITT была крупнейшим инвестором в экономику Чили, что позволило ей сыграть решающую роль в организации заговора и путча против социалистического правительства Альенде (1973 г.). Посмотрим на то, каким образом преодолевается "цифровой разрыв" в других странах не-западного мира.

Индия увидела перспективы ИТ-сектора одной из первых - государственный Департамент электронной промышленности был образован уже в 1970 году. Вероятно, это стратегическое решение было принято не без влияния импульса антиколониальной революции, добытого страной под руководством Ганди всего за четверть века до этого: такой импульс открывает способность свежего, непредвзятого взгляда на больших исторических отрезках времени. Одним из пионеров национального ИТ-развития стала компания Wipro под руководством Азима Премджи - выдающегося, социально ответственного менеджера. Интересно, что, став в качестве руководителя компании большого масштаба одним из нескольких миллиардеров Азии, он окружил свое предприятие ореолом скромности, предпочитая для себя и для сотрудников, по его словам, "трехзвёздочный, а не пятизвездочный" стиль жизни - поскольку его страна остается нуждающейся - и осуществил много социальных и образовательных программ в области развития ИТ. Уже в 1990-х, в ходе "электронного бума", Индия стала крупнейшим производителем программного обеспечения. На 2003 год экспорт программного обеспечения из Индии составил 10 млрд долларов, то есть чуть меньше 10% мирового экспорта, и 16% национального ВВП. Это одна из центральных статей национального дохода. Знаменитый кластер информационной экономики Бангалор - центр, сравнимый с Силиконовой долиной. Проблема индийского информационного развития состоит в том, что в стране были созданы достаточные условия для труда, занятости и образования специалистов, а следовательно - и для развития местной ИТ-инфраструктуры, но программирование по-прежнему является оффшорным, то есть, трудящиеся выполняют подряды иностранных фирм, являясь для них дешевой (по сравнению с Европой или США) рабочей силой. Основные доходы все равно получает не национальная экономика, а транснациональные корпорации, в то время как развитие национального ИТ-рынка и ИТ-инфраструктуры остается побочным эффектом. Но Индия приобретает информационное сознание. В 2000-м году в Дели, в сотрудничестве с амстердамским медиа-центром De Waag, был открыт центр новых медиа Sarai, осуществляющий интенсивную работу по критическому осмыслению информационного развития в Индии, внедрению и развитию концепций тактических медиа.

Латинская Америка так же активно борется за развитие собственной информационной индустрии, и в авангарде этой борьбы стоит Бразилия - страна самого левого правительство и социалистического президента Лулы. Любопытно также, что Порту-Аллегри, город первых Социальных Форумов, является чуть ли не первым в Бразилии в смысле перехода городской инфраструктуры на свободное программное обеспечение. На окраинах больших городов - Сан-Пауло, Рио-де-Жанейро - вырастают favelas, бесплатные интернет-кафе для бедноты, являющиеся также образовательными центрами и работающими, естественно, под Linux. В Бразилии была организована одна из наиболее успешных секций 4 конференции next5minutes под названием "Midiatatica", которую посетили гуру левого интернета Ричард Барбрук и Джон Перри Барлоу, которая сопровождалась многотысячными рэйвами и массовыми акциями, и теперь ее последствия ощущаются все более внушительно. Другие страны Латинской Америки тоже демонстрируют единство между социальными выступлениями протеста и технологическими активизмом: в Аргентине растет движение тактических ТВ (см. об этом в главе "Видео и ТВ"), а Перу показало интересный пример локального восстания против диктатуры Microsoft'а - известностью пользуется кампания сенатора Виллануэвы, требовавшего от своего правительства перехода на свободное ПО и отказа от навязчивых услуг Билла Гейтса, поскольку государство должно выбирать программное обеспечение для своей страны и граждан на основе качеств самого ПО, а не условий лицензирования, которые предлагает фирма-производитель. На данный момент, Виллануэва не выиграл эту борьбу, поскольку большинство вопросов о контрактах на свою продукцию Билл Гейтс решает с главами государств "в личном порядке", и также решил его с президентом Перу, - но случай получил известность в качестве прецедента.

В декабре 2003 года в Женеве происходил саммит ООН по проблемам информационного общества (World Summit on the Information Society - WSIS), к которому был приурочен антиглобалистский контр-саммит под вызывающим названием "WSIS? - We seize!". Это был первый случай, когда антиглобалисты выступили с платформой, касающейся не индустриально-финансово-политических, а информационных аспектов глобализации. Итальянский критик-активист Алан Тонер назвал WSIS "Конференцией без содержания", поскольку ее возможные решения все равно никогда не будут выполняться: например, США с середины 1980-х годов демонстрирует полное равнодушие к правовым решениям ЮНЕСКО и ООН, а бюджет самой ООН в этом году достиг самой низкий отметки в истории. Как бы то ни было, на саммите представители "третьего мира" пролоббировали и приняли декларацию с требованием создать фонд, направленный на преодоление "цифрового неравенства" к 2015 году, в то время как правительства стран ЕС и Японии даже не прислали туда официальных представителей.

Возникает вопрос, какое отношение Россия имеет ко всем этим развитиям, какое место она занимает и будет занимать в мировой информационной экономике? Чтобы ответить на него, нельзя отделаться несколькими абзацами. Для этого требуется окинуть взглядом события в широкой ретроспективе.

Начнем с того, что интернет был изобретен у нас. Общепринятым стало мнение, что интернет возник из разработок американского военного Агентства перспективных исследований (DARPA). "В начале ARPA создало ARPANET" - так звучит история в хрестоматийном пересказе программиста Денни Коэна. Мало кто знает, что первая локальная сеть была сконструирована советскими инженерами С.Лебедевым и В.Бурцевым для управления противоракетной баллистической станцией в 1956-62 гг. и в 1958 году успешно прошла испытания на полигоне Сары-Шаган в Казахстане. Начальные этапы развития вычислительной техники в СССР были поистине вдохновляющими. Задача разработки и овладения новейшей вычислительной техникой была поставлена вскоре после войны, и поначалу решалась в суровых послевоенных условиях разрухи: ученые работали по общему трудовому графику, имея право на один за день выход за пределы лаборатории, на продовольственных карточках, и т.д. Б.Н.Малиновский прекрасно описывает все это в своей классической "Истории вычислительной техники в лицах". В 1950-60-е годы были построены первые в континентальной Европе, содержащие уникальные технические решение компьютеры - или, как их стали называть позже, ЭВМ: МЭСМ и БЭСМ ((Малая и Большая электронная счетная машина) под руководством С.А.Лебедева, универсальные ЭВМ общего назначения "Урал" под руководством Б.И.Рамеева; разработана теория цифровых автоматов В.М. Глушкова и ряд других теорий, совершенно оригинальных и до сих пор не востребованных в контексте мировой науки. Ветераны тех времен утверждают, что для советских инженеров и программистов вовсе не были безусловными авторитетами классики западной компьютерной науки фон Нейман и Винер, более того, когда их книги появились в переводе на русский, они не были чем-то совершенно новым и неожиданным.

С установлением и развитием командно-административной системы, с прогрессом "брежневского застоя" все изменилось. "Началом конца" историк технологий Юрий Ревич называет 18 декабря 1969 года, когда на совещании у министра радиопромышленности СССР В.Д.Калмыкова было принято, а потом на заседании коллегии Минрадиопрома утверждено решение об ориентации ЕС ЭВМ на архитектуру IBM/360. Оптимизм правительственных чиновников был подогрет тем, что после войны во Вьетнаме советские конструкторы имели возможность разобрать на микросхемы большое количество сбитых над Вьетнамом американских истребителей. Но это означало отказ от разработки собственных, отечественных стандартов компьютеров, принятие ориентации на американский стандарт, в расчете на то, что и дальше можно будет "воровать" по максимуму железа и программ вместо того, чтобы разрабатывать собственные. Это также означало объединение под одним начальством ранее диверсифицированных исследовательских лабораторий. Теоретик программного обеспечения Эдсгер Дейкстра назвал решение советского правительства "величайшей победой Запада в холодной войне".

Однако нельзя сказать, что развитие вычислительной техники заглохло. Программисты, как и, например, инженеры-физики были одной из самых прогрессивных по роду интересов групп в Советском Союзе, и породили как увлекательнейшие разработки, так и замечательные памятники культуры, например, сборники "Физики шутят" и романы братьев Стругацких. Были предложены уникальные решения, которые, кажется, были слишком хороши для своего времени. Такова, например, вычислительная машина "Сетунь", в основу которой была положена не двоичная, а троичная система - не биты, а триты:

"Мне, конечно, было горько от того, что нас не поняли, но затем я увидел, что это нормальное положение в человеческом обществе, и что я еще легко отделался, - писал изобретатель "Сетуни" П.П.Брусенцов, - А вот Уильям Оккам, проповедовавший трехзначную логику в XIII веке, с большим трудом избежал костра и всю жизнь прожил изгоем. Другой пример - Льюис Кэррол, которому только под личиной детской сказки удалось внедрить его замечательные находки в логике, а ведь эта наука до сих пор их замалчивает и делает вид, что никакого Кэррола не было и нет. Последний пример, показывающий, что и в наши дни дело обстоит так же (если не хуже), - Э. Дейкстра, открывший (в который раз!) идеи структурирования. Сколько было шума - конференция НАТО, сотни статей и десятки монографий, "структурированная революция" бушевала едва ли не 20 лет, а теперь опять все так, будто ничего и не было".

Однако все это, как и множество других творческих ресурсов того периода, было не нужно государственной системе. Если Мануэль Кастельс определяет Информационную эру как "способ развития, в котором главным источником производительности является качественная способность оптимизировать сочетание и использование факторов производства на основе знания и информации", то экономика и способ управления в Советском Союзе 1960-70-х годов вступали в структурное противоречие с этим способом, поскольку однонаправленно действующее государственное планирование не оставляло возможности для обратной связи, а организованная вертикально экономика делала непрозрачной каждую отдельную область для других областей. Обоснованным представляется и другое утверждение Кастельса, что Советы в конце своего существования были настолько мало заинтересованы в развитии научно-технологического потенциала, что все прогнозы касательно войны с Америкой свелись к безумному сценарию обмена ядерными ударами. Иногда высказывается мнение, что брежневская бюрократия уже тогда начала готовиться к тому, чтобы в 1980-90-е осуществить приватизацию. Как бы то ни было, отечественные интеллектуальные ресурсы не остались невостребованными: легендарный советский разработчик Б.Бабаян с его командой профессионалов теперь трудится в компании Intel. А ядро ОС Windows писали программисты из новосибирского Академгородка.

Как бы мы теперь ни анализировали современное развитие ИТ-индустрии в Российской Федерации, мы не можем ее видеть в отрыве от исторического контекста развития, и наше понимание перспектив российской информационной экономики неизменно зависит от того, как мы отвечаем на вопрос: для чего это? Наша страна, преодолевая более чем десятилетнюю слепоту, пытается понять свою историю, определить место в ней нынешнего момента, - историю, которая была так сильно замутнена в 1990-е годы либеральной пропагандой относительно "тоталитарного прошлого" и "остальных цивилизованных стран". Между тем, Россия, не успевшая к технологическому буму 1990-х, связанному с телекоммуникациями, теперь имеет все возможности войти на равных правах в будущее, которое обещают два новых готовящихся технологических поколения: биотехнологии и нанотехнологии. Но вопрос в том, кто будет это делать - русские наёмные работники, по сценарию аутсорсинга, или сознательные, понимающие свои интересы "когнитарии", трудящиеся Информационной эры?

Одним из крупнейших инвесторов в технологическое образование до 2003 года оставалась компания ЮКОС, создавшая, в частности, "Фонд интернет-образования", профинансировавшая открытие и массовые поставки компьютерного оборудования в 43 учебных центра по России, и ставившая своей целью (цитирую газету "НГ-Наука") "формирование в России государственно-общественной системы бесплатного массового обучения работников общего образования интернет-технологиям". После того, как компания ЮКОС была разгромлена нашим государством, Фонд интернет-образования, естественно, перестал существовать, а государство (Министерство образования) в 2004 году взяло займ в 300 млн долларов у МВФ на программу интернетизации российского образования. Я буду подробнее обсуждать в главе "Программное обеспечение, интернет-сервисы, публичная сфера", какие недостатки и преимущества несет такая модель, здесь же только скажу, что, очевидно, было принято решение, аналогичное описанному выше перуанскому прецеденту: в результате закулисных соглашений национальный ИТ-сектор отдается на откуп корпоративному бизнесу с его закрытым программным обеспечением. В отношении инфраструктуры государственного управления, это означает долгосрочную зависимость от политики корпоративного монополиста, в отношении национального образования - создание целого поколения программмистов, проходящих обучение на основе закрытого ПО, которое несет с собой обучение пользовательским навыкам, но ни в коем случае не глубокое понимание науки программирования. И это не может способствовать появлению в России богатой и разнообразной культуры высококвалифицированных программистов.

Все это ставит вопрос о возможностях революции в условиях информационной экономики. С одной стороны, эскалация новизны, паника венчурных предприятий подгоняют и усиливают движение к капиталистическому апокалипсису, с другой стороны, без подключённости, находясь "с той стороны" цифрового барьера, революционеры едва ли смогут успешно оперировать с обществом и его изменениями. Здесь важно то, что при капитализме развитие науки и техники является интенсивным, но стихийным. Рыночные тренды высоких технологий возникают непрогнозируемо, и рынок со всеми своими игроками оказывается заложником гонки в неизвестном направлении - например, с изобретением цифровой техники можно сказать, что весь рынок на долгие годы будет захвачен гонкой в направлении цифровой техники, с изобретением нанотехнологий - что все инвестиции будут неизбежно направлены в эту сторону, а также, что развитие при такой постановке дела неминуемо окажется однолинейным, что альтернативные варианты развития будут принесены в жертву рыночному тренду, а общество окажется подвержено многочисленным рискам. В этом отношении развитие хайтека при капитализме - высокоинтенсивно, но при этом стихийно, в то время как, можно предположить, при более совершенной организации общества развитие технологий было бы поставлено под контроль и подчинено потребностям человека (человечества). А эти потребности, как и возможности, развиваются постепенно. Поэтому начать следует с того, чтобы рационально относиться к имеющимся технологиям и работать с ними, зная свои ограничения. В то же время, необходимо держать руку на пульсе происходящих изменений, чтобы знать, какие из них таят в себе какие возможности, и от каких лучше было бы воздержаться. По этому ли пути следует в наше время научно-изобретательский сектор российских высоких технологий?

Так, невероятными темпами нарастает число российских пользователей интернета. Если в 1998 году мировой сетью более или менее регулярно пользовалось 1,2 млн россиян, то в 2000-м их число превысило 9 млн, а в 2003 число составило более 11,5 млн, т.е. перевалило за порог в 10% населения (статистика компании Rambler). Растет информационное оснащение научных и образовательных учреждений. Институты, в особенности физические, протягивают километры оптоволокна. Курчатовский институт возглавляет сеть российских научно-образовательных учреждений, которые в партнерстве с аналогичными учреждениями США и Китая участвуют в создании мировой суперкомпьютерной системы второго поколения GRID, основанной на новых способностях компьютеров и с пропускной способностью от 155 Мбит в секунду. Собственно, такое развитие оказывается возможно лишь благодаря наследию Советского Союза с его государственными бюджетами исследовательских организаций, образовательной традиции и структуре "наукоградов". В особенности последнее имеет значение в свете идеи создания информационных кластеров/технопарков. В последнее время много говорится о том, что первый такой кластер будет создан в городе Дубне. В конце 2004 года министр информационных технологий и связи Леонид Рейман заявил, что российский экспорт программного обеспечения в ближайшее время должен удвоиться и достигнуть 1 млрд долларов, а "в ближайшие десять лет индустрия программного обеспечения в России может сравниться с нефтедобычей". Конечно, эти заявления прозвучали примерно в то же время, что и разочарованные сообщения о невозможности достигнуть знаменитого "удвоения ВВП", которое обещал президент Путин, и вообще едва ли стоит доверять чему-либо из того, что говорят представители сегодняшней российской власти... Но почему обозначенные явления все же вызывают у нас радостный оптимизм - у нас, которые не желают никаких успехов капиталистической экономике?

Потому что мы убеждены, что развитие информационного общества не развязано корпорациями и не стоит на службе власти. Потому что информация - это новый эволюционный виток в развитии человечества, это новые способности и возможности, которые нам предстоит получить как представителям рода человеческого. Эволюционное развитие достигло ступени сложности, необходимой для перехода в следующий период истории - период, в котором действительно именно знание будет определять возможности и меру ответственности каждой человеческой особи, - так, как когда-то это решала адаптация к окружающим условиям и мускульная сила, а потом наличие собственности на средства производства. Информационное развитие осуществляется не насильственно, а путем самоорганизации. Илья Пригожин в таких книгах, как "Порядок из хаоса", показал, что самоорганизуется сама материя, что именно самоорганизация есть путь образования более сложных структур, чем классические механические структуры, и что они образуются в условиях неравновесия, на путях диссипации. Ошибочно думать, будто корпорации и правительства способны направить туда путь человечества или каким-то образом стать хозяевами на этом пути. Капитализм делает так, что развитие технологий оказывается сужено узкими рамками прибыльных, сиюминутных, коммерчески недальновидных разработок, ученые и инженеры ставятся на службу военных ведомств и разведок, новейшие и потенциально полезнейшие открытия кладутся под сукно. Потому что в его условиях - возможности понимания мира ограниченны, их технологические разработки подчинены соображениям сиюминутной выгоды, их способность управлять событиями ограничивается денежными бюджетами и применением насилия в более или менее грубой форме. А путем выживания в условиях наступающего общества являются взаимопомощь, открытость и самоорганизация - то, чему учит нас программирование на основе открытых кодов, кампании гражданской солидарности, сетевые общества, тактические медиа.


Нооген
Hosted by uCoz